Михаил Виноградов: «У нас была прекрасная бесплатная медицина, но ее загубили»

Михаил Виноградов: «У нас была прекрасная бесплатная медицина, но ее загубили»

Фото из личного архива

На памятнике врачу, первым использовавшему анестезию, Томасу Мортону есть надпись «До него хирургия во все времена была агонией». Сейчас анестезиологи чаще всего занимаются и реаниматологией. Об анестезии и детских травмах мы поговорили с Михаилом Виноградовым, анестезиологом-реаниматологом НИИ неотложной детской хирургии и травматологии, который вошёл в экспертный совет недавно появившегося фонда помощи детям с физическими недостатками «Безразличия. Нет».

— Анестезиологов называют представителями самой интеллигентной профессии в медицине, говорят, что 40% успеха операции – их работа. Это действительно так?

— В операционной хирург может всё. Что ему позволит анестезиолог (улыбается). Операции бывают большие и малые, но не наркозы. Всегда присутствуют риски осложнений, к которым нужно быть готовым.

— Часто люди боятся общего наркоза. Это обоснованный страх?

— Есть распространённые среди пациентов байки, что общий наркоз – это минус пять лет жизни. Всегда отвечаю на подобное, что минус пять лет жизни – это отложенная операция. У детей большинство операций проводится под общей анестезией, потому что дети более ранимы и пугливы. Нужно это учитывать. Выполнять какие-либо процедуры, когда ребёнок понимает, что происходит, – это ещё больший риск.

— Вы человек, которого ребёнок последним видит перед операцией…

— И первым после…

— Да. И вам нужно его как-то расположить к себе, настроить – тут целая психология. Есть какие-то свои секреты, как этого добиться?

— К каждому ребёнку свой подход. Плохих детей нет, есть только влияние родителей. От этого, кстати, подход тоже зависит. Контакт нужно установить, сократить весь официоз. Ко всем детям я обращаюсь по именам, расцениваю ребёнка не только как пациента, а как близкого человека. Важно искренне интересоваться им. Стена «врач-пациент» больше нужна в работе со взрослыми. С детьми нужно много разговаривать. Желательно – на близкие им темы. Почти в каждой палате есть телевизор, хорошо посмотреть с детьми мультики. Малышей это особенно расслабляет. Тем, кто постарше, даём книжки из нашей небольшой библиотеки. Главное – дать маленькому пациенту понять, что доктор его не обидит, что он заинтересован в его выздоровлении.

— Интересно, как вы попали в медицину вообще и в детскую – в частности.

— Мне медицина всегда была интересна, хоть никого из врачей в семье нет. Родители отдали меня в физмат, и в школе я ходил к университетским преподавателям заниматься физикой и математикой. Это длилось два года. Школа была при университете. Хорошо сдаёшь выпускные экзамены – автоматически поступаешь. Я не мог подписывать официальные бумаги, поскольку был несовершеннолетним. Со мной для оформления всех формальностей поехали родители. Сказали, что какого-то бланка не хватило, нужно спуститься за ним и принести обратно. И в этот момент что-то во мне как будто перемкнуло. Вышел на улицу, сказал, что не хочу здесь учиться. Мама в шоке, папа же всегда отличался спокойствием, спросил, куда хочу в таком случае. В медицину. Друзья семьи посоветовали сначала выучиться на фельдшера, мол, понравится, пойдёшь дальше. Так и решили. После училища сразу поступил в институт. Правда, на вечернее отделение – работал тогда на скорой, в поликлинике, в травмпункте… В интернатуре тоже совмещал учёбу с работой.

— А почему после училища выбрали именно педиатрический факультет?

— Вообще хотел на факультет врача скорой помощи. Раньше это была несколько другая стезя, чем сейчас. Но педиатры могут стать и терапевтом, и педиатром. Мог выбрать любую интернатуру, но решил, что уже наработался со взрослыми. С детьми не только приятнее, но и «чище». Всё в детях. В моей работе есть очень приятный момент – видеть, как дети поправляются, выходят из больницы, особенно, если сами.

— Реаниматологи говорят, что большинство детских травм происходит по вине родителей.

— Дети есть дети. Они будут лазать по деревьям, падать с велосипедов – за всем не уследишь. Но есть травмы, в которых действительно виноваты родители: выпадения из окон, ожоги, отравления, случаи жестокого обращения… Статистикой я не занимаюсь, у меня другая задача – лечить детей.

— Мамы детей, которые рождаются с физическими недостатками, нередко страдают от того, что дефект малыша приписывают им. Конечно, иногда так происходит действительно от того, что мама вела неправильный образ жизни во время беременности, но…

— У нас жестокий, стереотипный мир. Люди на обывательском уровне могут говорить, что угодно. Они не понимают, что это может быть генетической патологией, не зависящей от правильного образа жизни и соблюдения всех рекомендаций врача. Люди всегда боялись, порой ненавидели непохожих на себя. Это вводит их в ступор. Я советую не обращать внимания на злые языки. Нахамить может каждый.

— Разве это не проблема отсутствия информации в таком случае?

— Те, кто осведомлён, также могут говорить неприятные вещи родителям. Есть разные люди. Обиженные люди иногда действуют по принципу «я страдал, страдайте и вы». Думаю, подобное отношение зависит не столько от наличия информации, сколько от характера.

— Страшный вопрос: каково сейчас соотношение детей, рождающихся больными, и здоровых?

— Здоровых больше, конечно. Другое дело, что большой процент больных детей рождается неожиданно для родителей. И тут действительно вина мам в том, что они не делали вовремя скрининг и другие обследования.

— А что даст скрининг? Ну узнает мама, что у неё больной ребёнок…

— Психологически сможет к этому подготовиться. Как бы грубо это ни звучало, в некоторых случаях нужно решить: готова она с этим жить или нет. Многие родители потом отказываются от больных детей. Это не есть хорошо.

— И что, лучше делать аборт?

— Есть пороки, которые обречены. Есть те, которые успешно оперируются. Некоторых ошарашивает рождение больного ребёнка. К этому в любом случае нужно готовиться. А по поводу абортов – как врач может поддерживать это, с одной стороны? А с другой – некоторые аборты необходимы по медицинским показаниям. Нет чёткой грани. Слишком много нюансов. Известный факт из истории: мать Бетховена болела туберкулёзом, отец сифилисом, первый их ребёнок родился слепым, другой умер во время родов, третий был глухонемым, четвёртому передался туберкулёз… Логично, что, когда она забеременела в очередной раз, ей советовали сделать аборт по медицинским показаниям. Но она подарила миру гения. Матери Гитлера тоже, кстати, рекомендовали делать аборт. И она тоже отказалась. Но кто же мог предположить, что ребёнок станет Гитлером – в том значении слова, которое мы вкладываем в это имя.

— Верите ли вы в бесплатную медицину?

— Да. У нас была прекрасная медицина. Раньше лечили, спасали, и это было бесплатно. Но бесплатную медицину загубили.

— Сами пациенты или врачи в большей степени?

— Ни те, ни другие. Система. Проблем нет с лечением. От нас ничего не зависит. Законы пишем и указы создаём не мы.

— Поэтому для многих людей последней надеждой становятся благотворительные фонды. Без их помощи получить необходимое лечение или препараты они не могут.

— И замечательно, что такие фонды появляются. Увы, такова сегодняшняя действительность – без фондов многим действительно не спастись.

— Вы решили поддержать недавно созданный фонд помощи детям с физическими недостатками «Безразличия. Нет». В чём вы видите свою миссию как члена экспертного совета фонда?

— Я искренне люблю детей. Они не должны страдать. Дети во время социализации образуют свои структуры, группы, которые порой проявляются стадным инстинктом. Один пальцем показал, другой повторил за ним, а третий страдает. Не все дети ещё понимают это. Поэтому детям с физическими недостатками потом часто приходится нелегко в жизни. С этим нужно работать. Нужно, чтобы родители здоровых, красивых детей, которым повезло такими родиться, просвещали их. Но нужно, чтобы это шло и от общества в целом. Фонд – это хорошо. Он будет помогать. Я не могу сказать, что я всё понимаю в челюстно-лицевой хирургии. Но у меня есть много коллег, с которыми я могу проконсультироваться, которым я показываю письма, фотографии, приходящие от родителей на адрес фонда. Они могут помочь советом и делом. По сути, я проводник. Стараюсь найти коллег, больницы, куда можно обратиться. И мне это сделать легче, чем, скажем, просто человеку с улицы. Потому что многие коллеги – мои приятели.

— Обычно поход в больницу для ребёнка – стресс. А вы сам в детстве боялись врачей?

— Участковым педиатром у нас был мамин одноклассник. Дети часто отражают состояние своих родителей, которые сами могут бояться больше, чем следует. Конечно, его я не боялся. От этого, наверное, и общее отношение шло. Когда меня положили в 5 лет в больницу, было дискомфортно. Но вообще нет, врачей я не боялся.

— Даже зубного?

— Зубной – это общий страх. Хотя сейчас я понимаю, что тогда просто анестезия была другая (смеётся). Врачей я не боялся, я их уважал. Мне казалось, что это какие-то сверхлюди.

— Сейчас, будучи погружённым в профессию, это мнение не изменилось?

— Нет. Но немного поменяло вектор. Знаниями может овладеть каждый. Не у каждого найдётся столько терпения, рвения, не каждый придёт в больницу во внерабочее время, будет звонить, интересоваться. Да, врачи – это сверхлюди. В смысле – сверхгуманисты. Могу ответить так — aliis inserviendo consumor, «Светя другим, сгораю сам».

Подготовила Наталья Игнатенко. Фото из личного архива Михаила Виноградова

1 КОММЕНТАРИЙ

Оставить комментарий